Архитекторы разворота: как Бейкер и Колби перекроили карту мировой безопасности

"Страна, требующая морального совершенства во внешней политике, не достигнет ни совершенства, ни безопасности".
Генри Киссинджер

Примечательная статья в Politico, публикации в ряде американских и европейских изданиях (The Atlantic, Axios, Bloomberg, The Guardian) и сложившаяся политическая практика позволяют понять, как реально делается внешняя политика США, которая при втором президентстве Трампа определяется "маленьким клубом соратников", а не "террариумом единомышленников", как при Байдене или Обаме.

В отличие от Трампа 1.0 с генералами и неоконами Болтоном, Макмастером, Мэттисом и Келли, верившими в Pax Americana, нынешняя команда предпочитает сделки идеологическим "крестовым походам". За публичным треугольником Вэнс-Рубио-Уайльс стоят фигуры "второго круга", формирующие новый политический язык. Самый влиятельный из них – Энди Бейкер, который появился в публичном пространстве почти случайно – в марте 2025 года в ставшей печально известной переписке об ударах по хуситам Вэнс определил именно Бейкера как своего представителя в команде по координации. Такая анонимность симптоматична для человека, чье влияние на внешнюю политику США сравнимо с главой Госдепа (он и Роберт Гэбриель – заместители Рубио в роли Советника по нацбезопасности).

Бейкер – воплощение нового типа республиканского внешнеполитического оперативника: немедийная фигура, а идеолог, находящийся в тени, у него практически пустой профиль в LinkedIn, никакой активности в других соцсетях. Они с Гэбриэлем и Элбриджем Колби, заместителем министра обороны США по вопросам политики и создали интеллектуальный каркас для радикального пересмотра роли США в мире. Их подход, получивший название "гибкий реализм" (Flexible Realism), символизирует отказ от идеологического продвижения демократии в пользу прагматичных сделок для защиты национальных интересов: избирательность в альянсах, транзакционность союзов, перераспределение финансового бремени на партнеров по НАТО, приоритезация ресурсов как стратегических активов. Одним словом, идеологическая экспансия и глобальный полицейский контроль сегодня заменены циничным расчетом национальных интересов, лишенным сентиментальности по отношению к союзникам, что для Европы означает крах привычного мира.

Наш анализ сознательно рассматривает "доктрину Бейкера-Колби" с точки зрения её внешних последствий и стратегических парадоксов, особенно для Европы и глобальной стабильности. Мы фокусируемся на том, как "гибкий реализм" воспринимается и переживается союзниками и противниками, оставляя за рамками детальную внутреннюю американскую полемику или официальную риторику Белого дома о "мире через силу". Это позволяет выявить системные риски нового курса, который Вашингтон считает прагматичной ревизией, а Брюссель, Тайбэй или Нью-Дели – разменной монетой в большой игре за будущее миропорядка. Мы также поговорим о маркерах новой политической лексики (оригиналы по-английски в скобках).

Конец эпохи благодеяний

Карьера Бейкера нетипична для вашингтонского истеблишмента. Он родился в семье рабочих в районе Северного залива Сан-Франциско – традиционно профсоюзного и демократического региона, в британском Оксфорде защитил докторскую диссертацию о формировании послевоенного международного порядка, преподавал в ряде университетов Великобритании, затем тринадцать лет проработал в Госдепе, включая командировки в Афганистан и штаб-квартиру НАТО в Брюсселе. На госслужбе Бейкер получил "травмирующий опыт": американская внешняя политика стала "игрушкой элит", не приносящей пользы простым американцам – именно таким, каков он сам.

В 2023 году сенатор от штата Огайо Дж. Д. Вэнс, также убежденный, что "американская мощь растрачивается за рубежом, не принося пользы американскому народу", назначил Бейкера своим советником по национальной безопасности. Бейкер не скрывает скепсиса относительно того, что называется "стратегической благотворительностью" (Strategic Charity) – уничижительный термин, используемый в американском политическом новоязе для критики безвозмездной военной и финансовой помощи союзникам, особенно Украине и партнерам по НАТО. В его логике война в Украине – не судьбоносная битва добра со злом, а затратная статья, требующая жесткого аудита, ведь любая поддержка из бюджета США должна приносить прямую материальную отдачу.

Именно Бейкер, владеющий русским, болгарским и фарси, сыграл ключевую роль в разработке ресурсного соглашения между США и Украиной (октябрь 2025 года, подробнее здесь). Этот документ, символичный не столько содержанием, сколько философией, воплощает "ресурсный реализм" (Mineral Realism): военная помощь США привязана к экономическим роялти на украинские титан и литий, а значит, гарантии безопасности и поставки оружия напрямую зависят от доступа США к критически важным ресурсам страны-получателя. То есть, Вашингтон больше не финансирует абстрактные идеалы, а инвестирует в конкретные активы. Обратная сторона этой логики – скрытый протекционизм, но вот только замена дешевого глобального сырья дорогим "дружественным" или внутренним (проект ресурсной самодостаточности Pax Silica) разгоняет инфляцию в самих США, а значит американские избиратели, ради которых Бейкер всё это затеял, первыми и пострадали от роста цен на электронику и автомобили.

Два мюнхенских манифеста

В 2007 году Владимир Путин в Мюнхене публично бросил вызов либеральному мировому порядку, сформулировав претензию России на пересмотр архитектуры безопасности, сложившейся после холодной войны. Тогда это воспринималось как риторика ревизионистской державы, но именно она стала прологом к конфликту с Западом, то есть точкой разворота мировой политики.

Бейкер приложил руку к скандальной речи Вэнса на Мюнхенской конференции по безопасности в феврале 2025 года с обвинениями Старого света в отступлении от свободы слова и фундаментальных ценностей и объявлением внутриполитической ситуации в Европе главной угрозой трансатлантическому альянсу. Это оказалось зеркальным историческим моментом – не вызовом Западу извне, а пересмотром Запада себя изнутри, признанием конца либеральной гегемонии со стороны США. То есть в Мюнхене опять была зафиксирована смена эпохи – только на этот раз инициатором выступила не ревизионистская держава, а бывший гарант мирового порядка.

Бейкер был также одним из основных авторов Стратегии национальной безопасности-2025, которая прямо критикует расширение НАТО и приветствует рост влияния "патриотических" националистических партий в Европе. В ней появился новый идеологический маркер – "цивилизационная уверенность" (Civilizational Confidence), используемый для оценки союзников и их готовности защищать свои традиционные ценности и границы, тогда как страны, "утратившие" эту уверенность, считаются США "вторичными" партнерами.

Эта идеология появилась из оксфордской диссертации Бейкера (и его книги), где он утверждал, что стабильность послевоенного порядка была функцией "определенных общих социальных обязательств", от которых Европа отступила, а значит, Америка не обязана защищать континент, отказавшийся от своей "цивилизационной самоуверенности и западной идентичности".

Для европейских партнеров это означает неприятное открытие: американская поддержка больше не является данностью, поскольку она стала товаром, требующим оплаты – политической, экономической или стратегической. Не удивительно, что Бейкер вместе с главой аппарата Белого дома Сюзан Уайльс "вычистили" аппарат СНБ от дипломатов, заменив их республиканскими оперативниками, и что его подходы ко внешней политике поддерживает Рубио, включив Бейкера в команду переговорщиков РФ-США-Украина.

Тихоокеанская одержимость

Если Бейкер формулирует новую экономику безопасности, то Элбридж Колби определяет ее географию. Колби – специалист по внешней политике, закончивший Гарвард и Йель, много лет служивший на различных должностях в Госдепе и разведке при разных президентах, и в Минобороны первой администрации Трампа. Он концептуализовал "Стратегию отказа" Америки (Strategy of Denial, изложенную в его книге 2021 года), которая исходит из простой предпосылки: Китай – единственная держава, бросившая вызов американской гегемонии, поэтому все остальные театры политики США должны быть подчинены этой главной угрозе. США должны "отказать" Китаю в гегемонии в Тихом океане, резко сократив военное присутствие в Европе и на Ближнем Востоке для концентрации сил в Азии.

Для Колби каждая американская дивизия в Европе – это потерянная возможность сдержать Пекин в индо-тихоокеанском регионе. Его брутально честное послание европейским союзникам воплощено в концепции "нервы против мускулов" (Nerves vs. Muscles): согласно новой Стратегии оборонной безопасности США оставляют за собой высокотехнологичную "нервную систему" – спутниковую разведку, кибербезопасность, ядерное сдерживание, порог которого повышается, что по факту ослабляет сдерживание в конвенциональных конфликтах, делая локальные войны более вероятными и менее управляемыми, но вот "мускулатуру" конвенциональной обороны (танки, пехоту, логистику) союзники обязаны предоставить за свой счет.

Эта логика означает фундаментальный пересмотр трансатлантических отношений: НАТО из организации коллективной обороны превращается в систему разделения труда, где США играют роль технологического и ядерного гаранта, но отказывается быть крайней в конкретных континентальных кризисах. Очевидная проблема состоит в том, что всё ставится на Тайвань, но политика "Америка прежде всего" не учитывает, что Япония и Южная Корея всерьез опасаются заключения "гибкой сделки" Пекина с Вашингтоном за их спиной, а это толкает "азиатских тигров" к разрушающим режим нераспространения ядерным программам.

Ультиматум 3,5%

Практическое воплощение "доктрины Бейкера-Колби" – требование США увеличить военные расходы европейских стран до 3,5% ВВП, тратить их на совместимые (читай: американские) системы вооружений, либо на европейские аналоги, которые не создают конкуренции США в Тихом океане, и теперь это не просто количественный показатель, а проверка на серьезность намерений. Вашингтон фактически говорит: если вы хотите американских гарантий, докажите, что готовы защищать себя сами. Здесь виден разрыв между "цивилизационно уверенными" странами (например Польша тратит на оборону почти 5%, страны Балтии около 3,5%), которые уже перешагнули этот порог, и "вторичными партнерами", все еще продолжающими бюджетные дискуссии в парламентах, что в потенциале разрушает ось Вашингтон-Париж-Берлин.

Весьма иронично, что именно "священный эгоизм" США, который европейцы воспринимают как предательство союзнического долга, может стать мощнейшим катализатором европейской стратегической автономии. Десятилетиями Брюссель, Париж и Берлин говорили о необходимости собственной оборонной идентичности, но не предпринимали решительных шагов, и вот теперь у них выбора нет, ведь исчезновение привычных гарантий создаёт не просто новый порядок, а качественно иное состояние международной системы.

Разворот в пустоту

Послевоенная система безопасности создавалась как ответ на пустоту, возникшую после катастрофы Второй мировой войны. Сегодняшний разворот к "гибкому реализму" возвращает международную политику в состояние, где логика прежних форм и институтов исчезает. Новая внешняя политика США создаёт не столько иной мировой порядок, сколько иное состояние самого порядка, в котором структура безопасности сохраняется, но её внутренняя логика исчезает.

В послевоенной системе стабильность обеспечивалась не только американской военной мощью, но и уверенностью союзников в том, что стратегические обязательства Вашингтона не подлежат пересмотру. Эта уверенность была невидимым каркасом международной политики, тем самым элементом, который позволял европейским государствам сокращать армии, Японии – сохранять пацифистскую конституцию, а глобальной экономике – строиться вокруг американских гарантий.

"Гибкий реализм" разрушает именно этот невидимый каркас, поскольку не отменяет союзов и не ликвидирует НАТО, но переводит безопасность из категории института в категорию постоянных переговоров и поиска геополитических сделок, а значит сиюминутной выгоды вместо стабильности. В результате возникает парадоксальная конструкция: система безопасности формально существует, но её центр больше не обладает прежней функцией притяжения, а значит, мир не лишается силы – он лишается уверенности в том, где эта сила будет применена и на каких условиях.

Так возникает архитектура пустоты, где институты продолжают работать, но перестают определять поведение государств. Вакуум здесь не является отсутствием власти, а становится новым принципом её распределения в режиме неопределенности, что закладывает фундамент для глобальной безответственности, а значит, государства начинают действовать исходя не из союзнических обязательств, а из предположения, что в критический момент им придётся рассчитывать только на себя. Именно это меняет стратегическое мышление быстрее, чем решения Вашингтона, и поэтому для Европы вопрос уже не в том, вернётся ли прежний порядок, а в том, как адаптироваться к его отсутствию.

Старый свет перед выбором

Уже понятно, что подход Бейкера и Колби не временная флуктуация американской политики, а структурный сдвиг, отражающий изменение баланса сил и приоритетов. Поэтому не стоит анализировать происходящее в координатах "стало в мире лучше или хуже"; следует оценивать изменения исходя из логики "кто адаптируется и за какую цену".

Новый взгляд на мир можно определить как "транзакционную многополярность" (Transactional Multipolarity) – признание мира многополярным не как угрозы, а как возможности для США заключать сепаратные "сделки" с различными центрами силы, игнорируя коллективные институты вроде НАТО, ООН или ЕС. Это позволяет Америке быть "гибкой" с позиции выгоды для американской экономики в переговорах с автократиями – Россией, Китаем. С учетом того, что Вэнс рассматривается как сменщик Трампа в 2028 году, влияние Бейкера будет только расти. "Энди будет играть роль в любой будущей администрации", – считает Алекс Вонг, бывший заместитель советника по национальной безопасности. И европейские правительства это понимают.

Politico пишет, ссылаясь на некого британского чиновника, что европейские столицы, безусловно, воспринимают это как долгосрочный сдвиг, а представители иностранных правительств стремятся встретиться с Бейкером больше, чем с кем-либо еще в Вашингтоне – не потому, что надеются изменить его позицию, а потому, что хотят понять новые правила игры. Другой европейский чиновник, описывая Бейкера как "очень умного", добавил с горечью: "Его прочтение России сильно отличается от нашего. Энди, кажется, переоценивает силу и влияние России, тогда как мы видим Россию близкой к пределу своих экономических и военных возможностей". Для Европы это означает болезненное взросление и расставание с удобствами стратегической покорности, ведь США теперь считают, что континент, который семьдесят лет жил под американским "ядерным зонтиком", должен научиться воевать самостоятельно. Вот почему вопрос не в том, справедлив ли новый порядок, а в том, способна ли Европа адаптироваться к нему достаточно быстро, и какова цена адаптации.

Европейская "Белая книга по обороне" (EUDWP) стала вынужденным ответом на доктрину республиканцев. ЕС наконец-то хочет обрести "стратегическую зрелость", создав единый оборонный рынок и общие силы быстрого реагирования, и нарастить собственные "мускулы", чтобы не остаться парализованным, если американская "нервная система" внезапно отключится ради интересов Вашингтона в Тихом океане. Европейская реакция на новую американскую стратегию может оказаться не только оборонительной, но и исторически трансформирующей. Континент, который после Второй мировой войны сознательно отказался от логики силовой политики, сегодня вынужден заново осваивать язык стратегической ответственности. Это болезненный процесс, но он одновременно возвращает Европу к собственному историческому опыту – опыту государств, которые на протяжении столетий формировали баланс сил, развивали военные технологии, создавали политические союзы и интеллектуальные основания современной государственности.

Европа остаётся крупнейшим экономическим пространством Запада, расположенным географически близко к зоне нестабильности – от российско-украинской войны до Ближнего Востока и Северной Африки – и потому объективно заинтересована в формировании собственной системы безопасности. Украина уже стала частью этого процесса не только политически, но и экономически: интеграция рынков, логистики и оборонной промышленности фактически превращает её в элемент европейской стратегической архитектуры, и возможно эта страна войдет в ЕС уже в 2027 году.

Мы считаем, что главные риски "доктрины Бейкера-Колби" находятся не столько в позиции Европы, а сколько в системном дефиците доверия и рыночной волатильности. "Глобальный юг" видит в "ресурсном реализме" неоколониализм, что расширяет БРИКС+, рынки опасаются инфляции из-за разрушения цепочек поставок, а союзники в Азии сомневаются: не станет ли их безопасность разменной монетой в "гибкой" сделке Вашингтона с Пекином. Более того, политическое давление США ускоряет дедолларизацию и создание параллельных финансовых систем, объединяя "Глобальный юг" в обход западных институтов влияния.

В этой доктрине есть и другие риски: ее зависимость от политической судьбы Вэнса, терпимости американского общества к ослаблению союзнических уз, переоценка способности Европы быстро восполнить возникающий вакуум безопасности при "горячем" противостоянии с РФ. Впрочем, пока в Париже, Брюсселе и Берлине идут дебаты об увеличении военных бюджетов, Бейкер отметился не только в разруливании индо-пакистанского конфликта, но и в Ситуационной комнате в июне 2025 года, где вместе с Трампом наблюдал за бомбардировкой американскими ВВС иранских ядерных объектов. Это означает, что Америка перестраивает свою геополитику в режиме реального времени, оставляя Старому свету его географию – и его страхи.