Онтология и последствия смертономики

"Город, который продаёт своих мертвецов, продаёт и своих живых".
Фукидид, "История", кн. II

Профессор Владислав Иноземцев два с половиной года назад отчеканил термин "смертономика", описав "новацию" Путина, который платит семьям за гибель ее членов на войне больше, чем их заработок за всю жизнь. Определение сработало как социальный диагноз, прижившись в шестнадцати языках и тысячах публикаций. Его недавняя работа "Смертономика 2.0" демонстрирует, как эта извращённая, но функциональная модель перекочевала из государственных счетов в умы и сердца граждан. Однако всякий диагноз лишь описывает симптом. Болезнь значительно глубже – в области онтологии, о которой экономисты обычно предпочитают молчать. Попробуем это исправить.

Монетизация отсутствия

Прежде чем смертономика стала экономической моделью, она свершилась как онтологическое событие – радикальное переопределение того, что означат "существовать в России в качестве гражданина". Российское государство на протяжении столетий методично упраздняло ценность индивидуальной жизни: крепостное право, ГУЛАГ, коллективизация, афганский цинк, чеченские фильтрационные лагеря, кровавое ухарство ДНР/ЛНР. В 2022 году Кремль не изобрёл ничего нового, определив безупречную рыночную форму для давно сложившегося содержания, превратив многовековое бесправие в ликвидный актив.

Экономика в классическом понимании – это создание ценностей, накопленный и сохраненный осадок человеческих усилий. Тысячелетия труда, спрессованные в камень и сталь. Мысли инженеров, мускулы рабочих, бессонные ночи конструкторов – всё это отслаивается от мыслей, крови и пота живого субъекта и кристаллизуется в объектах: от пирамид и Эйфелевой башни до Tesla и Claude c ChatGPT. Цивилизация и есть этот непрерывный перенос живой энергии в устойчивые формы, которые переживают своих создателей.

Карл Маркс назвал капитал овеществленным трудом, Джон Рёскин уточнил, что богатство и есть жизнь (ведь в каждый собор буквально вложены время и здоровье мастера), а Георг Зиммель подметил, что деньги – универсальный медиатор между усилием человека и материальным объектом. Социологи, философы, историки описывали: цивилизация есть направленное превращение жизни в нечто, что её переживает в форме ценностей, доступных для использования и развития другими.

Путин разорвал этот процесс в самом основании. Он не превращает жизнь в ценность – он её уничтожает. Живой человек с его необратимым временем и потенциальным опытом меняется на денежный знак – и, став наемником, исчезает, не оставив ни детали в машине, ни идеи в коде. Деньги возвращаются в экономику потребительским спросом, но человек – нет. Так возникает чистый убыток, замаскированный под финансовую транзакцию, не остается даже пирамид – только пустые места там, где должно было вырасти будущее.

Некрополитика и инверсия рынка

Онтология этой системы строится на инверсии базового экономического постулата. В любой функционирующей системе человек производит стоимость через выживание, труд и накопление опыта, который можно передать другим. Смертономика разворачивает эту логику: человек достигает максимальной рыночной стоимости в момент смерти, а потеря ресурса становится его реализацией. Философ Ашиль Мбембе назвал это "некрополитикой": суверенитет, выраженный не в заботе о жизни, а в праве диктовать, кто должен умереть и по какой цене. Путинская система довела эту логику до рыночного совершенства – смерть не просто санкционирована сувереном, она им тарифицирована. Это не извращение рынка, а рынок, доведённый до экзистенциального предела. "Смерть становится наиболее экономически эффективным способом использования человеческой жизни" – эта фраза Иноземцева настоящий приговор путинско-дугинской цивилизации, которой так гордится Кремль.

Аксиологические последствия катастрофичны. В каждом обществе существует сакральная зона, изъятая из товарного обмена: достоинство, неприкосновенность тела, невозможность денежной компенсации жизни. Это несущая стена гражданского порядка. Смертономика эту стену сначала оценивает, затем выставляет на торги. Как только семья принимает выплату, мораль меняется необратимо. Общество не становится бесчестным – оно становится носителем альтернативной чести, в которой человек официально является сырьём с биржевой котировкой. Так сегодня называется патриотизм.

Цифровой суррогат и эстетика распада

Неслучайно похоронная индустрия в РФ превратила смерть в потребительский продукт: выставки гробов, шоурумы катафалков. Впрочем, смерть эстетизировалась в России задолго до войны – чёрные кожаные пальто и униформа Штирлица, колорадские ленточки и украденный у создателей "Бессмертный полк", "Старые песни о главном". Сначала смерть сделали красивой. Потом патриотической. А уж потом – выгодной, бухгалтерским итогом затянувшегося спектакля.

Возникла и новация: цифровой след транзакции. Смертономика не просто забирает тело, она превращает утрату в контентный поток. Семьи, записывающие видео-благодарности за "белую Ладу" или отсуженные чаевые за утилизацию мужа или сына, создают извращенный цифровой суррогат присутствия. Так смерть россиянина монетизируется дважды – сначала как государственная выплата, затем как пропагандистский кликбейт, конвертирующий горе конкретных людей в лояльность всей аудитории, ликвидируя интимность смерти, и окончательное превращая в публичный актив режима. И ему, конечно, все это в плюс.

От смерти в ГУЛАГе к рынку смерти

Смертономика укоренена в ГУЛАГе не метафорой, а экономической генеалогией. ГУЛАГ был ядром сталинской экономики, где смерть была встроена в производственный план амортизационным коэффициентом. Путинская модель инвертирует даже эту логику: человек сгорает, не создавая ничего материального. Сталин хотя бы имитировал строительство цивилизации – каналы, заводы, рудники... А Путин не создает ничего, кроме краткосрочного потребления своих выплат за смерть. В РФ орудует лагерный девиз "умри ты сегодня, а я завтра" – квинтэссенция этики выживания за счёт другого, где настоящее обедает за счет будущего. Варлаам Шаламов понимал, что главным продуктом лагеря была ликвидация "внутреннего свидетеля", потому как человек, выживший через соучастие или молчание, теряет способность свидетельствовать против системы. Семья, принявшая выплату, закрыла не только рот, но и вопрос о смысле, поскольку гробовые купили согласие, сделав совесть неудобной.

Демографический каннибализм и исчезновение политического

"Война превратилась в частное дело немногих" – пишет Иноземцев и видит в этом политическую победу Кремля. Но за этой победой скрыто исчезновение общей судьбы. Когда смерть становится частным договором между государством и подрядчиком, упраздняется пространство совместного существования – то, что греки называли "полис". Смертономика заменяет политическую волю рыночной транзакцией, делая коллективный отказ структурно невозможным, занимаясь демографическим каннибализмом. Выплачивая миллионы здесь и сейчас, государство "шортит" собственное будущее. Профессор Липсиц показывает, как смертономика изымает из экономики 30-40 лет потенциального труда, налогов и инноваций каждого убитого, заменяя долгосрочный человеческий капитал краткосрочным инфляционным спросом и превращаясь в финансовую пирамиду с уплатой процентов жизнями тех, кто ещё не родился.

Арбитраж как приговор

Система обречена, так как держится на временном арбитраже – Кремль платит за смерть больше, чем стоит жизнь. Но этот ресурс исчерпаем. Рынок труда перегрет, зарплаты в тылу растут, пока пул тех, для кого контрактные выплаты больше, чем возможность заработать за всю жизнь, тает. Путин попал в ловушку эскалирующей субсидии: снизить выплаты – обрушить вербовку, поднять – ускорить бюджетный крах. Цивилизационная трагедия не в том, что эта пирамида рухнет, а в том, что останется после неё. Общество переживет смертономику и будет жить дальше с переписанным моральным кодом – цена жизни известна, внутренний свидетель упразднён. Значит, постпутинизм будет не новым путиным-демократом, а абсолютной властью спецслужб над населением, отучившимся быть людьми.

И вот что еще: смертономика – не причина экономической катастрофы. Она – воплощённое "умри ты сегодня, а я завтра": счёт, выставленный столетиями системного обесценивания личности, предъявленный к оплате, который обязаны погасить ещё не родившиеся поколения. Это и есть подлинная цена недоимперии, не хотевшей ценить живых.