Преемник без преемника

Авторитарные режимы устойчивы потому, что существует арбитр между несовместимыми элитами. Если его убрать, пропадет механизм разрешения конфликтов. В СССР после смерти Сталина установилось коллективное руководство, а арбитр (Леонид Брежнев) появился только через десять лет. Испания после Франко выжила потому, что монарх как переходный арбитр был заготовлен самим каудильо заранее. Югославия после Тито продержалась десять лет на ротационной конструкции – и все же рассыпалась. Китай после Мао выжил потому, что сама компартия превратилась в коллективного арбитра. В сегодняшней РФ нет ни партии с реальным весом, ни монарха, ни конституционного механизма ротации.

Зато есть Семья.

Западная аналитика, лишенная когнитивного щита в анализе СССР и РФ десятилетия тому назад, привыкла задавать только неправильные вопросы. Один из них – "Когда уйдет Путин?", хотя надо спрашивать – "А что именно рухнет вместе с его уходом?". Это принципиально разные вопросы. И пока первый лидирует в заголовках, второй определяет реальную машинерию происходящего. Почему Запад смотрит и на Украину, и на РФ через кремлевские нарративы – вопрос отдельный, мы об этом писали. Заметим лишь, что 50 лет назад о рефлексивном контроле стал говорить для определенных западных аудиторий специалист по психологической войне Юрий Безменов.

Divide et Impera

Большинства западных аналитиков подают Путина как пассивного гаранта, который просто "сидит в центре". Это не так: Путин активно сталкивает кланы лбами. Он намеренно держит ФСБ, Росгвардию, армию, "Роснефть" и прочие "Газпромы" в состоянии управляемой конкуренции – не позволяя ни одной группе консолидировать достаточно ресурса для самостоятельных действий. Ведь башен много, а он один. Прямо как "королева бензоколонки".

Именно поэтому его уход не просто смена караула, а исчезновение арбитра, без которого управляемая конкуренция мгновенно превращается в каскадный паралич системы. Пять или более кланов одновременно бросятся занимать освободившийся центр, но ни один не будет иметь мандата от остальных. Вот это и надо анализировать и под это выстраивать прогнозы. Это мы и попробуем сделать.

Клан не один

Точка отсчета – 1999 год. Семья Ельцина в строгом смысле: Таня c Валей, Березовский, Абрамович, Волошин, Мамут, Чубайс... Именно они привели Путина к власти как гаранта того, что активы останутся там, где они есть, что уголовных дел не будет, что передел собственности не состоится. Похоже на семью Трампа, правда? И Витек с зятьком, и Иванка, и сынки, и внуки. Разница одна: у Трампа (пока еще) есть и Конституция, и выборы. У Семьи не было ни того, ни другого, а был только Путин.

Но и этого оказалось достаточно.

Кооператив "Озеро", имеющий сегодня командные высоты в путиномике – принципиально иная структура власти. Путин, Якунин, Ковальчуки, Фурсенко, Ротенберги, Тимченко – клан, исторически недружественный первой Семье. Они не привели Путина к власти, а выросли вместе с его властью. Ну кроме, может быть, Тимченко (не член кооператива!), который состоялся как бизнесмен без Путина, поскольку был еще в 90-е крупным нефтяным трейдером, о чем он, как говорят, и напомнил Путину в 2008 году, когда тот свою братию собрал после кризиса и назначения Медведева.

Обе группы объединяет одно: их финансовая архитектура выстроена вокруг неформальной гарантии, а не правового института. Путин "живее всех живых" именно как гарант для обеих, но по разным основаниям и с принципиально разными рисками при его уходе.

Катерина Тихонова и Мария Воронцова (aka дочери Путина) это не просто "семья" в биологическом смысле. Присматривают за ними глава РФПИ и де факто главный переговорщик с командой Трампа Кирилл Дмитриев и его жена, подруга Катерины Наталья Попова. Катерина контролирует структуры в области ИИ и технологий при АП. Мария – специалист по генетике и фармацевтике, и по продлению жизни батюшки – аффилирована с государственными медицинскими программами. Обе – активы системы и заложницы ее сохранения. Их роль пока не прописана, но заложена в архитектуру и дизайн управляемого перехода власти. Возможно, проект Екатерина III Владимировна будет реализован через квазипарламентскую модель, существовавшую в ГДР (Путин это точно любит). Тогда гарант – председатель Госсовета и управляет страной через партии, а дочь-президент носит декоративный конституционный статус. Но как это будет и почему – ответа нет. Что само по себе – ответ.

Фактор штыка

В постпутинском переделе гарантом станет не тот, у кого лучший адвокат в Лондоне или Лихтенштейне (где арестованы миллиарды российских награбленных денег), а тот, у кого самый мощный и структурированный силовой ресурс. Росгвардия, ЧВК и фронтовые офицеры без условного Генштаба – вооруженный сброд, а не политическая сила.

В 1953-м Берию свалил именно коллективный Генштаб – Жуков и Конев – а не "дикие полевые командиры". Только Генштаб контролирует снабжение, связь и оперативное планирование. Без него любой "полевой Пригожин" обречен повторить судьбу оригинала. Вопрос постпутинского передела это, прежде всего, вопрос о том, кто первым установит контроль над Генштабом. И, конечно, что понимать под Генштабом – вопрос на миллион долларов, поскольку это не институт, а функция. Тот, кто в момент передела контролирует три вещи одновременно: ядерный чемоданчик, коды связи с фронтовыми армиями и топливный резерв, тот и есть Генштаб.

Росгвардия, к примеру, создавалась как отдельный контур внутренней устойчивости режима с собственным финансированием, управлением и применением силы, выведенный из-под Генштаба и МВД. И с Виктором Золотовым во главе, куда же без него, ведь надо будет восставший народ расстреливать из крупнокалиберных пулеметов. Логика такова: ни одна вооруженная структура не должна получить абсолютную автономию. Но в момент передела власти Росгвардия окажется не инструментом одного клана, а ставкой в игре всех сразу. Возможно, всех против всех.

За четыре c половиной года войны возник корпус боевых генералов и офицеров с опытом, которого не было ни в российской армии, ни у силовиков со времен ВМВ. Они и есть та новая переменная, которую ни один из кланов пока не контролирует полностью. Похоже, только клан Фрадковых понимает, как с этим можно работать: старший – с разведывательным ресурсом и с пониманием того, как разрушать возглавляемые им структуры (например, налоговую полицию), Петр – с финансовым вентилем ВПК через ПСБ, Павел – замминистра обороны – с прямым доступом к военной вертикали. Вполне себе Семья...

Вентиль-контроль

Активы и Семьи, и "Озера" это всего лишь записи в реестрах. Реальная власть в РФ держится на физическом контроле инфраструктуры. Игорь Сечин контролирует физический вентиль нефтяного экспорта. Алексей Миллер контролирует физический вентиль газового экспорта. Без их согласия никакой "предсказуемой суверенной России" не существует, вне зависимости от того, что написано в The Economist, где мутно и витиевато свои мысли излагал Андрей Мельниченко.

Именно поэтому Игорь Шувалов, глава ВЭБ – государственной инвесткорпорации, распределяющей бюджетные миллиарды в пользу аффилированных с Путиным бизнесов – на ПМЭФ-2026 обратился с призывом защитить частную собственность от государственного контроля: "Заработанное всеми нами за 30 лет надо уметь отстоять". Это не защита абстрактного частного сектора, который Путиным и его ближайшим окружением маркируется как жулики и мошенники. Скорее, паника распределителя государственного капитала, давно осознавшего: в постпутинском переделе те, кому он так успешно распределял, окажутся под ударом раньше него самого и, конечно, вместе с ним.

Все это означает, что в постпутинской РФ главным объектом борьбы станут не деньги и не акции. Борьба развернется за "вентили" – за те точки инфраструктуры, отключение или включение которых позволяет управлять не отдельной компанией, а всей страной.

Иллюзия признания

Мельниченко в The Economist продает идею "сделки с Западом" – предсказуемость суверенной России в обмен на смягчение санкций, отказ от признания вины (а значит репараций) и закрепление за конкретными людьми непосильным трудом доставшихся активов. Если для Путина российские олигархи всего лишь жулики, то для Запада они всего лишь токсичные изгои. Никакой "сделки" без полного демонтажа силового аппарата не существует. А демонтаж силового аппарата означает конец "Озера", конец финансовой архитектуры Семьи и, вероятно, уголовное преследование большинства ее участников в западных юрисдикциях. Списки есть, и они будут дополнены.

То есть, Мельниченко продает то, чего у него нет права продавать – гарантию за гаранта, которого... скоро не будет. И все же The Economist купил это, коммерциализовав свою 180-летнюю почти безупречную историю. Потому что важных вопросов ни редактор по РФ и Восточной Европе Аркадий Островский, ни главред Занни Минтон Беддос не задавали.

Третий глаз

Любой анализ постпутинского передела без фактора Китая это блуждание с завязанными глазами. Пекин является главным покупателем российских ресурсов, главным обходным каналом для параллельного импорта и молчаливым кредитором путинизма. Любой наследник, неприемлемый для Си, невозможен в РФ вообще.

"Сделка с Западом", которую зондирует Мельниченко (и получившие эту задачу другие богачи, кто и какие – скоро узнаем), не может быть совершена без согласования в Пекине. Это не геополитическая философия, скорее, арифметика зависимостей. Получаются, что фронтмены разговаривают с одной стороной треугольника, молча игнорируя прилежащую основу.

Система, построенная вокруг одного человека, сталкивается с парадоксом собственного успеха. Чем больше полномочий сосредоточено в руках арбитра, тем опаснее передача этого объема власти преемнику. Новый лидер, получив тот же инструментарий, почти неизбежно перестанет зависеть от тех, кто обеспечил ему приход к власти. Именно поэтому институциональное дробление полномочий выглядит не либерализацией, а технологией самосохранения режима. Президент (например, дочь?) сохранит статус – но потеряет реальный инструментарий. Исполнительная власть перейдет к премьер-министру. Контроль над силовым блоком – к коллективным органам. Формально это означает движение к парламентской модели. По существу – распределенный механизм коллективного контроля над властью без нового Путина. Кабинеты министров будут меняться по щелчку пальцев. Премьеры уходить по одному звонку. Центр принятия решений остается там же – но перестанет зависеть от одного человека. Если, конечно, чжунго одобрит...

Без будущего

Путин никогда не играл роль только гаранта, он всегда выступал как арбитр. Без арбитра система не ищет нового гаранта, а немедленно превращается в поле боя без правил, где побеждает не тот, у кого лучшие активы, а тот, у кого контроль над Генштабом, мощнее силовой ресурс и имеется физический контроль вентилей.

Дочери не имеют серьезного властного ресурса, даже с деньгами РФПИ, Мельниченко или кого там еще назначат. И фотка на обложке The Economist лишь заявка без арбитра, без Генштаба и без согласования Поднебесной. А потому красивая, дорогая и бессмысленная. Какой уж там гарант, и что он сможет изменить...

Вопрос о Путине и будущем РФ это вопрос о том, что происходит, когда арбитр исчезает. Ответ на этот вопрос не помещается в колонку The Economist, да и не задавали они его.

И уже точно мало кто "ставит на Мельниченко".

Разве что Семья?