Меж Кафкой и Беккетом

Начну с цитаты одного из самых влиятельных и плодовитых русских нацистов. Подлинность записи в его телеграм-канале гарантирую. Анонимность вызвана моим нежеланием хоть немного содействовать его продвижению. Да и вообще: ничего личного. Фиксируется тренд, а не настроение одного человека. Вот что он сказал по поводу присвоения академии ФСБ имени Дзержинского:

"Лично для меня прославление Дзержинского как внесшего "большой вклад в обеспечение государственной безопасности" является полным банкротством всей моей деятельности, как я считал – на благо государства.

Долгие десятилетия я считал, что у меня и у нашего государства (да, представленного вполне конкретной бюрократической вертикалью) – одинаковые представления о государстве и о безопасности.

Защита от революций, переворотов и смут. Укрепление государственного суверенитета. Служение народу (а это значит русскому народу хотя бы потому, что он по-прежнему составляет в РФ большинство). Укрепление традиционных ценностей нашей цивилизации.

Глорификация Дзержинского – это глорификация революционера, террориста, уголовника, систематически подрывавшего государственную безопасность Российской Империи."

Конец цитаты.

И, похоже, конец романа русского нацизма как общественного явления с властью, которая не будет далее терпеть никакой самодеятельности – даже лояльной. Вольные нацисты полагали, что обладают субъектностью/агентностью, но ее нет даже у власти, превращающейся, как всегда бывало при эволюции тоталитарного устройства, в туманный и загадочный замок, предсказанный Кафкой.

А у гламурного сегмента массовой культуры и не может быть претензий на субъектность/агентность. Поэтому именно его представители годятся для персонификации недовольства под контролем соответствующих ведомств в замке. Каких именно – никто точно не знает, знать не может и не должен. Вот и зарядили Боню поучаствовать в шоу вместе с Соловьевым. Гламурные персонажи и рявкающие пропагандоны, точно, на место в замке, на соучастие в принятии решений претендовать не будут. Не то что нацисты, z-военкоры и прочие возомнившие о себе патриоты.

Любая самостоятельная позиция предполагает свободный выбор, а это уже бунт против тоталитарного устройства, независимо от позиции. Колебаться можно и нужно вместе с линией партии, а не в результате собственных раздумий. Когда тоталитарная власть начинает унификацию на основе этого принципа, это свидетельствует о ее укреплении и усилении. В ином измерении – демократическом, цивилизованном – это порой выглядит как внутренний кризис системы. Так, например, оценивался большой террор. То есть с точностью до наоборот.

Коренной, определяющий недостаток почти всех попыток разобраться в происходящем в России – подчинение их добролюбовскому вопросу, заданному в 1860 году: когда же придет настоящий день? Так была озаглавлена рецензия на повесть Тургенева "Накануне". Прошло уже почти 170 лет, а прогрессивные мыслители – теперь уже только в эмиграции – анализируют происходящее в России исключительно с точки зрения его соответствия их надеждам и ожиданиям. А ждут они триумфального возвращения в Прекрасную Россию Будущего, которую они обустроят, командуя теми, кто создал преступную Россию настоящего.

Если я вспомнил Кафку, то уместно вспомнить и Беккета. Ожидание "настоящего дня" – это все то же ожидание Годо – сами не знают, чего ждут, как не знал этого Добролюбов и его почитатели. И Цой не знал, каких перемен он ждал. Его поклонники до сих пор ждут. И главное – перемен можно только ждать, ибо приблизить их невозможно. Ждущие и в самом деле не обладают субъектностью/агентностью, об отсутствии которой и "Замок" Кафки, и пьеса Беккета. Адекватная оценка ситуация в России и мире должна начинаться с признания этого факта, иначе будет продолжаться нынешнее приумножение самообмана. Ждать невесть чего можно, повлиять на приближение неведомого и неопределенного невозможно уже хотя бы потому, что оно неведомо ждущим.

В предтоталитарном рассказе Чехова "Случай из практики" наступающее будущее описано весьма точно:

"И сильный, и слабый одинаково падают жертвой своих взаимных отношений, невольно покоряясь какой-то направляющей силе, неизвестной, стоящей вне жизни, посторонней человеку."

Весь мир сейчас покоряется такой силе. Что касается России, родины тоталитаризма, то сопротивление невозможно уже сто с лишним лет. Иное дело Европа и Америка, где еще активны демократические институты, а главное – не уничтожена субъектность/агентность власти, социума, человека. Там еще не ждут Годо и не склоняются перед великим и таинственным замком, где нет ни имен, ни лиц. И только там может найтись сила, которая хоть как-то повлияет на самодостаточную и укрепляющуюся тоталитарную Россию.

Пока даже военные неудачи – весьма относительные – идут России на пользу. Смог над Туапсе еще больше сплачивает население, угроза нападения на страны Балтии нарастает – именно так Россия может ответить на неопределенность в войне с Украиной. То же можно сказать и о США, где политическая элита зачищается и консолидируется, а неопределенность в войне с Ираном – именно то, что нужно формирующемуся тоталитарному устройству. Будет и в Америке свой замок и свой Годо.

И все будет хорошо и в Америке, и в России. Все умствующие так и будут ждать настоящий день и воспевать грядущую бурю, как предсказал это Фазиль Искандер:

"В характере Поэта причудливо сочетались искреннее сочувствие всякому горю и романтический восторг перед всякого рода житейскими и природными бурями.

Кстати, Король пришел к власти благодаря одной из бурь, которые неустанно воспевал Поэт.

– Это не совсем та буря, которую я звал, – говаривал Поэт, в первое время недовольный правлением Короля.

Но потом они примирились. Король его соблазнил, обещав ему воспевание бурь сделать безраздельным, единственным и полным содержанием умственной жизни кроликов. Против этого Поэт не мог устоять."