Рейтинг для новой войны

В РФ – война, падение экономики, наводнения, горящие НПЗ, забой скота и политические ритуалы вокруг "не повторить 1917 год" (что особенно смешно слышать от Зюганова). Но для системы это фон. Центральная ось одна: динамика рейтинга Владимира Путина и то, как она интерпретируется внутри власти. По данным ВЦИОМ рейтинг снижается уже седьмую неделю подряд и достиг 65,6%. Уровень остаётся высоким по мировым меркам, но в российской политической логике важна не абсолютная цифра, а вектор. В этой системе спад – всегда сигнал. Причём двойной: не только обществу, но прежде всего губернаторам и силовикам, которые умеют читать тренды и пересчитывать ставки. Рейтинг в этой системе обращён не к населению – его главный адресат правящий слой. Для обычного гражданина цифра поддержки остаётся абстракцией. Для губернатора, силовика, министра, аппаратного менеджера она означает другое: насколько прочен центр, стоит ли сохранять лояльность, не пора ли пересчитывать ставки. Падение показателя воспринимается болезненнее, чем многие макроэкономические сигналы: оно не означает автоматического протеста на улицах, но создаёт атмосферу аппаратного беспокойства. Возникает перестраховка, растёт потребность в демонстративной лояльности. Именно поэтому рейтинг – одновременно измерение и инструмент. Он не просто отражает реальность. Он её формирует.

Три опоры власти

Немецкий политолог Йоханнес Гершевский в работе "Три опоры устойчивости: легитимация, репрессии и кооптация в авторитарных режимах" предложил схему, которая точно описывает российскую конструкцию. Первая опора – легитимация: создание образа эффективной и необходимой власти. Вторая – репрессии: подавление инакомыслия и альтернатив. Третья – кооптация: встраивание элит в систему через распределение ресурсов и привилегий.

Для российской модели именно третья опора постепенно становится самой уязвимой. Репрессивный аппарат расширен, элитная зависимость от государства сохраняется, но общественное признание уже нельзя автоматически извлекать из инерции нулевых годов. Его приходится заново производить: через рейтинги, мобилизацию, войну. Это и есть структурная причина рейтингобесия (термин, введенный Виталием Гинзбургом).

Два режима реальности

Российская социология в текущих условиях не является нейтральным наблюдением. Разница между ВЦИОМ и ФОМ (65,6% против 76%) – это не просто методологическая дискуссия об открытых и закрытых вопросах. Методологическая разница объясняет хронический зазор в несколько пунктов. Десятипроцентная пропасть прямо сейчас – это политическое задание, наложенное поверх методологии. Один инструмент обслуживает тревожный сигнал, другой – стабилизационную картинку. В условиях закрытого медиапространства и расширяющихся репрессий любые опросы неизбежно завышают лояльность – но это не делает их бессмысленными. Наоборот, они становятся частью политической технологии. Именно поэтому вопрос не в том, "сколько на самом деле поддерживают власть", а в том, как власть использует саму идею поддержки. Эту специфическую патологию – превращение социологии в инструмент управления массовым сознанием и создание иллюзии обратной связи с обществом – можно назвать рейтингоманией, или в её острой форме – рейтингобесием. Об этом механизме много пишет и говорит социолог Игорь Эйдман, формулируя логику происходящего с необходимой точностью: "Вслед за падением рейтинга Путина может выпасть из окна своего кабинета и директор ВЦИОМ".

В позднем авторитаризме рейтинг перестаёт быть нейтральной социологией. Он превращается в регулярный государственный ритуал подтверждения лидерского мандата. В прежние эпохи эту функцию выполняли партийные съезды, массовые демонстрации, заранее предрешённые плебисциты. Сегодня её играют еженедельные опросы – с той же символической нагрузкой. Именно поэтому для системы опасна не сама цифра, а её вектор. Падает не просто показатель поддержки – ослабевает символическая аура несменяемости, на которой держится значительная часть политической дисциплины. Когда режим годами убеждает элиты и население в собственной безальтернативности, даже умеренное снижение рейтинга начинает подтачивать эту конструкцию изнутри.

Три уровня инструментария

Первый – глянцевый популизм (Боня как последний пример): инфлюенсеры, персонифицированный "добрый царь", эмоциональная мобилизация без политического содержания. Дёшево, ограничено, работает до насыщения.

Второй – репрессивный. Не повышает поддержку напрямую, но радикально сужает пространство для её публичного измерения. Криминализация профессий, расширение зон страха – стабилизация через подавление альтернативных сигналов. Там, где отсутствует устойчивый рост доходов, модернизационный проект и доверие к правилам игры, власть вынуждена искать заменители согласия – суррогат легитимности. Вместо работающих институтов предлагается культ силы. Вместо предсказуемого будущего – мифология внешней угрозы. В такой системе внешнеполитические действия приобретают особую ценность: они позволяют быстро заменить сложные внутренние результаты простым эмоциональным эффектом. То, что невозможно создать через развитие, пытаются воспроизвести через мобилизацию.

Третий – решающий. Война. Рейтинг Путина демонстрирует наиболее сильную зависимость не от экономики и не от социальной политики, а от внешнеполитических "побед". "Присоединение" Крыма стало точкой максимальной мобилизации. Затяжная война в Украине без ясного результата размывает этот эффект. Система испытывает структурный дефицит: ей нужно новое событие, быстрое, считываемое и политически конвертируемое. Историк Дмитрий Шушарин описывает эту механику как структурную, а не конъюнктурную: в его концепции милитаризм является не инструментом путинизма, а его антропологическим основанием – способом, которым система конвертирует коллективный дискомфорт в коллективный смысл. Причем система всегда готова формулировать новые смыслы. Один из них, как рояль в кустах: Европа это пространство "наших традиционных законных интересов" – от выпускника МГИМО и государственного деятеля Сергея Лаврова. Война в этой логике не отвлекает от проблем – она и есть нормальное состояние, потому как агрессии и убийства и есть счастье и радость населения недоимперии.

Внешний кризис удобен системе

Внутренние проблемы требуют сложных решений: реформ, перераспределения ресурсов, ограничения коррупции, институциональной конкуренции. Внешний кризис требует иного – дисциплины, лояльности и подавления сомнений. Он переводит разговор из сферы эффективности в сферу выживания. Для элит внешний конфликт также удобен. Он упрощает правила игры: сомнение трактуется как нелояльность, осторожность – как слабость, запрос на изменения – как подрыв стабильности. Центр вновь становится единственным источником решений – и восстанавливает контроль над аппаратной периферией. Именно поэтому внешняя эскалация остаётся структурно привлекательной независимо от военной целесообразности.

Развилка: ресентимент или паралич

Усталость от войны порождает два параллельных процесса. И ошибкой было бы выбрать из них один.

Первый – ресентимент. Горечь несостоявшегося триумфа, которая требует объекта и замещающей победы. Этот процесс фиксируется в активных стратах: среди тех, кто ещё ждёт "нашей" победы и злится на её отсутствие.

Второй – выученная беспомощность. Атомизация, уход в частную жизнь, депрессия. Социологи из проектов "Хроники" и ExtremeScan фиксируют: большинство россиян при падении уровня жизни не требуют "взять Нарву" – они требуют, чтобы их оставили в покое. При определённом развитии это ведёт не к агрессии вовне, а к параличу системы снизу.

Оба процесса существуют одновременно, в разных стратах. Вопрос – какой из них окажется политически операционализируемым. Именно здесь и запускается зеркальный коридор рейтингобесия: спад становится топливом для эскалации, снижение базы ожиданий готовит почву для резкого разворота, опросы перестают отражать реальность и начинают обосновывать следующую войну. Кризис отражается в агрессии – агрессия генерирует новый кризис.

Три сценария, три веса

Если ресентимент окажется операционализируемым, пространство действий сужается до нескольких вариантов.

Наиболее вероятный – ограниченная операция против уязвимого участка: прежде всего Нарва или Даугавпилс – города с высокой долей русскоязычного населения в зоне НАТО. Логика – скорость, локальность, свершившийся факт до консолидации ответа. Нарратив "защиты своих" встроен заранее.

Менее вероятный, но более управляемый с точки зрения размытия ответственности – давление через Сувалкский коридор с вовлечением Беларуси. Прямой атрибуции нет, неопределённость реакции Запада выше. Это гибридные варианты.

Наименее вероятный, но наиболее разрушительный – резкая эскалация в Украине вплоть до применения тактического ядерного оружия. Это уже не территориальная логика, а психологическая: демонстрация выхода за пределы прежних ограничений и принуждение через террор. Порог здесь выше, но история режима с 2022 года учит осторожности в отношении "невозможных" сценариев.

Сергей Караганов идет еще дальше: "Малая ядерная война возможна, и, может быть, к ней придётся прибегнуть. Часть Европы достойна этого. Первое, что нужно сделать, – потушить Европу". Ядерный удар по Европе – в его логике приемлемая цена за восстановление рейтинга. Валюта – миллионы европейских жизней.

Ни один из трёх сценариев не является управляемым. Каждый несёт риск неконтролируемой эскалации. Но внутри логики системы ключевым критерием остаётся не снижение риска, а производство быстрого политического результата. Дональд Туск уже дает не годы – а месяцы до нападения России на Европу.

И именно поэтому вопрос сегодня звучит не так: почему падает рейтинг? А так: для чего Кремль сознательно позволяет ему падать?

Машина не ломается, когда рейтинг падает. Она заводится. Тогда цифры перестают быть статистикой – и становятся приказом. Вопрос не в том, выстрелит ли – вопрос в том, кто окажется мишенью.