Управление излишками

В начале интервью с Игорем Эйдманом писатель, финансист, филантроп Олег Радзинский вспоминает разговор тридцатилетней давности. В 1997 году один из крутейших российских олигархов сформулировал ему modus operandi новой России: двенадцать миллионов человек потребны для обслуживание сырьевых ресурсов, пять миллионов – на обеспечение жизнедеятельности элиты, ещё пятнадцать – на охрану периметра. Остальное население в этой формуле оказывалось лишним. Мы помним, что эти цифры долго приписывали то Маргарет Тэтчер, то Мадлен Олбрайт. А тут плоть от плоти, кровь от крови...

Получается, что перед нами черновик технофеодального манифеста, озвученным задолго до Яниса Варуфакиса. Постсоветский олигархат вывел формулу вычислительного феодализма до того, как Кремниевая долина создала под неё инфраструктуру и придумала гуманистическую упаковку под названием универсальный базовый доход (УБД или UBI).

Радзинский диагностирует тектонический сдвиг: новая технологическая элита больше не нуждается в массах как в источнике сверхприбыли. Классический капитализм был вынужден стимулировать благосостояние среднего класса, покуда именно этот класс покупал автомобили, дома и бытовую технику. В модели вычислительного феодализма эта становится ненужным. Главным клиентом ИТ-гигантов становится государство. Масштабные госзаказы на оборонный искусственный интеллект, суверенную облачную инфраструктуру и системы контроля несопоставимо выгоднее розничной продажи подписок гражданам. Переход от B2C (business-to-consumer) к B2G (business-to-government) – не стратегический выбор, это гравитация, захватившая техноолигархов. Отличный пример – решение администрации США вывести из публичного пользования новейшую модель Claude Mythos Preview и Fable 5 из соображений кибербезопасности, ссылаясь на слишком высокий риск злоупотреблений и ограничения экспортного контроля. Ограниченный остался лишь у доверенных организаций в рамках Project Glasswing. И уже произошел сдвиг в парадигме дохода и потребления в США.

В 1940 году 90% американских детей зарабатывали больше родителей. Для миллениалов эта цифра упала до 50%. Медианный дом стоит в пять раз больше медианного годового дохода. Entry-level вакансии (рабочие места начального уровня) в крупнейших ИТ-компаниях сократились вдвое за пять лет. Социальная лестница не сломалась, её демонтировали. Базовый доход не ответ на этот демонтаж. Это его легализация и оптимизационная бюджетная операция. Государство демонтирует дорогие социальные институты, включая универсальную медицину, пенсионные фонды, классическое образование, и заменяет их плоской шкалой цифрового довольствия. Человек на UBI (Universal Basic Income – универсальный базовый доход) превращается в транзитный узел: государство начисляет ему цифровой доллар, этакие горячие деньги без функции накопления, запрограммированные сгореть, если их не потратить на подписку ИИ-врача или ИИ-учителя. Капитализировать их нельзя. Инвестировать нельзя. Передать нельзя. Платформы богатеют. Государства оптимизируют издержки. Люди прокачивают через себя эту ликвидность, не накапливая ничего.

Радзинский склонен видеть в происходящем сознательную волю элит. Мы полагаем, что это – институциональная инерция.

Западные регуляторы не имеют собственной ИТ-инфраструктуры и они нанимают бигтех как операторов. CBDC требует платформ. ESG-стандарты (экология, социальная политика и корпоративное управление) создают барьеры, непреодолимые для малого бизнеса. Смарт-контракт дешевле чиновника. Система придёт к технофеодальному результату не из злого умысла, а в силу логики минимизации транзакционных издержек.

Получается, что цифровой сеньор – это не человек в чёрной водолазке, а позиция, которую система освобождает автоматически. Бизнес-модель, а не биография.

Радзинский ссылается на Голливуд. Говоря о трёхкастовой модели – техноолигархия, обслуживающий класс, масса на довольствии – он замечает: "есть такой страшный фильм "Элизиум"... вот как бы вот такой "Элизиум", два совершенно отдельных развития общества". Для Радзинского это метафора того, к чему всё идёт. Можем уточнить: это уже не метафора, а ТЗ, которое уже частично исполнено.

И добавляет деталь, которую не проговаривает нам до конца: живое обслуживание станет винтажным. В мире, где алгоритм выполняет любую стандартную операцию, присутствие живого человека превращается в маркер ультра-роскоши. Личный повар, официант, водитель останутся привилегией патрициев. Снизу будет автоматизированный паёк. Сверху останется тёплое человеческое присутствие как предмет потребления. Посередине – сервисный класс, продающий это присутствие новой аристократии.

Элизиум у Радзинского это пример интуиции и контурный чертёж сословного общества, где разделителем служит не кровь и не капитал, а тип доступа к нерегулируемому пространству.

Радзинский рассуждает о базовом доходе в категориях объёма. Но куда более опасный вопрос не сколько, а на что. Программируемые деньги, привязанные к одобренным поставщикам и алгоритмическим фильтрам, уничтожают горизонтальные связи: получатель не может купить у соседа, только у платформенного гиганта, прошедшего унификацию. Локальные рынки, независимые бренды, гастрономическая память места исчезают из массового оборота, становясь роскошью свободного капитала. Материнский капитал и уголовные дела за неправомерные его траты в РФ давно реальность. Получатель базового дохода в Пеории, Цюрихе или в Тулузе проснутся в одинаковом мире потому, что унификация снижает транзакционные издержки.

Выбор это последнее, что концептуально отличает гражданина от поднадзорного.

Радзинский указывает и на контрпример – Швейцарию как единственную работающую модель прямой демократии, где граждане контролируют институты через референдум. Там UBI мог бы стать не пайком, а дивидендом акционера государства. Но этот прецедент работает лишь при одном условии: если прямая демократия перехватывает контроль над самими протоколами и превращает цифровую инфраструктуру в публичную собственность, а бигтех из сеньора в утилитарного подрядчика. Без муниципализации протоколов референдум голосует за распределение денег, но не за архитектуру их движения. Форма без содержания.

Вычислительный феодализм побеждает там, где институты гражданского контроля атрофированы. Там, где они живы и распространяются на саму инфраструктуру, та же технология работает иначе, то есть многое зависит именно от институтов.

Олегу в 1997 году рассказали про избыток людей, опираясь на российскую географию. Вычислительный феодализм решает её элегантнее: лишних нет, остались управляемые – они сыты, стабильны, стерильны и никогда не будут бунтовать.

Они просто не смогут выскочить из своего цифрового загона.